9 мая 2008 года днём я проезжал в такси через пустынную минскую Площадь Победы, где праздник выдавали только марширующие у памятника солдаты. Последние годы это уже никого не удивляет, так как ветераны войны вместе с самим Днём Победы ушли в историю. Это праздник, который равнодушно воспринимается молодым поколением. Таксист долго и гневно возмущался этой тенденции, так как ему, “русскому человеку”, очень и очень трудно понять, как можно 14летнему парню не знать годы начала и конца Великой отечественной войны. Таксист не был сведущ в истории, и очень сильно изменился в лице, когда я попросил его назвать годы начала и конца Русско-японской войны, а также точные даты начала Великой Отечественной. Он не был историком, он всего лишь окончил советскую школу, после чего эти даты уже было невозможно не знать. Я помню, что первый раз про эту войну я услышал даже не в школе, а в детском саду в Витебске от пожилой воспитательницы. Однажды в сумерках зимнего утра под красным-красным небом она нам сказала: “Небо красное, такое было перед началом войны”. Разумеется, на этом образование молодого поколения не закончилось: мы получили о Великой Отечественной всю мыслимую и немыслимую информацию, хотя мало кто из нас к этому возрасту умел читать. Когда же я пошёл в школу, мы читали предложения по очереди, где описывались подвиги мальчиков и девочек военного времени, которые отдавали свою жизнь за родину с глубокой ненавистью к фашистам. Всё это происходило под пытками голодом, либо же детишки отказываясь от предложенных им сладостей и хлеба. Мы играли в войну во дворе и пели песни про войну на уроках музыки. Однако, если бы у меня тогда спросили, что такое “фашист”, то я бы вряд ли смог это внятно объяснить. Во всём этом удивительно лишь то, что живя с бабушками и дедушками, которые во время войны были взрослыми зрелыми людьми, я не слышал от них про войну ни слова, хотя они тяжело её пережили, и хранили в шкафах свои ордена. Про войну же я слышал от тех, кто в лучшем случае был тогда ребёнком. Я помню как к нам в школу приходили ветераны, которые уже едва могли самостоятельно передвигаться, но находили силы дойти до незнакомой школы и рассказать о войне незнакомым детям. Они клеймили США, предлагали отдать честь покойному товарищу Сталину. Что больше всего контузило мою детскую психику, так это их форма повествования: они не плакали, не рассказывали ничего про своих погибших братьев, про сломанную жизнь свою и своих детей. И даже когда они формально говорили шаблонную фразу “не дай бог вам это пережить”, они с блеском в глазах вспоминали по сути не войну, а свою молодость, как я, возможно, буду когда-нибудь в старости рассказывать внукам, как мы с другом играли в школьном коридоре джаз. Разница лишь в том, что их молодость пришлась на годы войны. Казалось, что если бы они могли с новыми силами пережить эту войну ещё раз, они бы охотно согласились. Тогда это было слишком сложно для моего понимания, но я решил запомнить эти даты от греха подальше, дабы не прослыть в их загадочном обществе невеждой, который не уважает своё доброе прошлое.

Такси остановилось у дома моих родителей, я расплатился с водителем, открыл дверь и встал, чтобы выйти из машины. Мне всегда казалось, что в тот короткий момент, когда я ещё не успел закрыть дверь, вижу лицо водителя и его руку, тянущуюся к ручке переключения передач, я могу узнать о нём больше, чем за время всей поездки. Я последний раз заглянул в его глаза, закрыл дверь, и машина резко тронулась места, будто мечтала поскорее от меня уехать. Только на полпути к подъезду, я начал осознавать последствия нашего с ним десятиминутного разговора. До этого момента я считал, что просто высказал своё мнение. Но вдруг мне стало ясно, что я на десять минут отнял у водителя собственное достоинство только лишь потому, что не расплылся в восторге от подвига предков и не назвал 14летнего паренька негодником. Ведь для моего таксиста ВОВ - не просто война, а гордость страны, в которой до сих пор живёт его душа. Достаточно лишь вдуматься в её отечественное название...

«Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость (...)», - это Уинстон Черчиль сказал в 1946ом году. С тех пор ушло много правительств в СССР, а после и сам СССР исчез с карты мира, мы стали независимы, однако тема о Второй Мировой войне всё ещё является атрибутом государственной идеологии. Почему именно эта война выбрана инструментом идеологического воспитания – вполне понятно, она всего лишь символизирует стиль мышления и привлекает к нему свою самую надёжную и предсказуемую аудиторию – инструмент выбран безошибочно. Меня удивляет лишь загадочное противоречие, которое я встречаю у мимолётных собеседников: таксистов, коллег, просто людей из всемирной сети. Все знают, что война – это кровопускание ни в чём не повинных людей, но все гордятся тем, что в их истории она имела место быть. Когда я вижу целые поколения, в головах которых умещаются такие взаимоисключающие мысли, я невольно начинаю впадать в паранойю и думать о пропаганде, вроде такой, какой подвергся в детском саду ещё до того, как СССР исчез с карты мира. Но в данном случае, как мне последнее время начинает казаться, дело вовсе не в давлении ангажированных верхов. Этот парадокс исходит из самого народа. И война тут выступает только лишь как способ обосновать собственную значимость и вес на арене уже давно не существующего мира. Это событие доказало всему ныне не существующему миру, что мы сильные, а значит и заслуживаем должное уважение. Отказать носителю такой идеи во взаимности касательно Второй Мировой войны – значит отказать ему в уважении. Почему именно этим гордятся люди? Вы наверняка хотите сказать, что потому что больше нечем, ведь все их другие подвиги (например строительство коммунизма) уже давно поставили под сомнение. Но я позволю себе не согласиться, потому как я считаю, что оба эти явления не следуют одно из другого, а оба следуют из какой-то более глубокой причины.

Искусственный контраст войны.

Людям, которые считают победу в самой кровопролитной войне истории человечества своим личным или национальным достижением, надо полагать, невозможно избежать идеализирования той воевавшей стороны, с которой они себя ассоциируют. Представьте себе 9 мая, огромный стол и счастливые лица людей, которые поднимают бокал за то, что убили большее количество людей, чем самый удачливый серийный убийца. Вы можете попытаться уличить меня в том, что я сравниваю вынужденную самозащиту на поле боя с хладнокровным расчётом. Нет, отнюдь. Но факт остаётся фактом: наши бабушки и дедушки убили много людей. И им нужно чётко для себя объяснить, почему они это сделали. И, согласитесь, причины эти должны быть весьма и весьма благородными. Если эта победа становится городстью всего государства, то незамысловатому общественному мнению необходимо знать, кто в этой войне был “хорошим”, а кто был “плохим”. В противном случае становится не понятно, ради чего их родители приняли смерть. И действительно, мне в школе никто никогда не объяснял все сложности и противоречия Второй Мировой войны – всё было предельно просто: мы и фашисты. Список всех, кто входил в понятия “мы” на моей лично памяти никогда не оглашался, а при попытке разъяснить это слово для моего хрупкого детского ума, я обычно слышал слово “союзники”, или совсем невнятное для ребёнка выражение “антигитлеровская коалиция”. Если же я продолжал упорствовать и задавать более конкретные вопросы, меня добивали меня железным аргументом: “Если бы фашисты победили, то ты бы на свет божий не появился”. Это правда: в теории любой из нас мог бы действительно не родиться, если бы нацисты эту войну победили, а значит они пусть и в истории, но всё же наш общий враг. Теория Шмитта об общем враге до сих пор себя оправдывала, ведь в той самой Второй Мировой даже Черчиль со Сталиным оказались союзниками. Но почему же тогда сегодня, в XXI веке гласности, когда уже всё давно позади, в вопросе о войне мы всё ещё не едины? Тут мне приходят в голову только два варианта: либо нацисты не были врагом, либо враг у нас не один...

Чувство личной причастности.

Такой итог моих размышлений меня вполне удовлетворил к тому моменту, когда я вошёл в подъезд дома, где провёл детство. Я сел за стол, во главе которого сидел мой 94летний дед, и мы выпили первый бокал за тех наших родных, кто не может быть в этот день с нами, кто не вернулся с войны. Я никогда их не знал, потому как родился спустя несколько десятилетий после их гибели. Но я знаю, как они были дороги моим близким, в чьей памяти они всегда будут живы. В моей природе любить тех, кто любил этих ни в чём не повинных людей, отдавших жизнь за то, чтобы я сейчас мог ездить в такси. И сидя за этим столом я понимал, что не могу винить своего деда в оккупации Литвы, ведь он искренне верил, что совершает нечто благородное и участвует в единении народов. В то же самое время я не мог отделаться от мыслей о том, что его командиры жили в квартирах высланных его сослуживцами в Сибирь литовцев. Я представлял жуткие картины ничего не понимающих литовских крестьян, и компанию советских солдат, выпивающих в казарме казённый спирт, среди которых был и мой дед. Я не могу сказать, что он уничтожил мир на этой земле, но и не могу сказать что он туда его принёс. И вдруг я осознал, как много общего у меня с тем самым таксистом, для которого пересмотреть итоги войны – то же самое, что пересмотреть состоятельность и порядочность мнения своих родителей, а ещё к тому же и свою собственную. Мы не можем объективно судить об этой системе, так как сами являемся её элементами даже спустя 60 лет после безоговорочной капитуляции Германии.

Безапелляционное восприятие себя как “сторону хороших” и собственная причастность к этой войне не дают нам быть в достаточной мере критичными к этим событиям, мешают нам их анализировать. Наша школа не объяснила нам, почему эта война началась, а лишь сообщила, что на нас напали фашисты, желающие подчинить себе весь мир. Эту интерпретацию нельзя назвать критичной, так как она во всей этой истории критикует лишь “сторону плохих”, забывая при этом о причинах, следствиях, заинтересованных сторонах, внутренних разногласиях во всеобъемлющем “мы”, обожествляет поступки одной стороны и чернит поступки другой, не говоря уже о том, что многие периоды и события этой войны она просто игнорирует. Это мнение, а не критика. И, между прочим, это мнение тех, кто принимал в этой войне личное участие. Это мнение тех, кто её победил. Мнение тех, кто отвоевал монопольное право подвести итоги войны и использовать их в каких-то целях. Это, конечно, не означает, что новому поколению следует восстать против этого мнения, но они и не обязаны нести эту ношу в свою жизнь, в свои дома. Ветераны всегда говорили: “Дай бог вам не знать, что такое война”. Не знать что такое война – значит не знать и дату её начала. Разве не для этого наши предки отдали свои жизни? Разве не для этого я сейчас пытаюсь окончить эту войну внутри самого себя? Согласитесь, это не лишено логики. Парадокс лишь в том, что стоило лишь новому человеку радостно сказать: “Я смог забыть войну”, как на него обрушилась критика, которая, как я уже написал, обошла даже саму войну.

Во все века людям были необходимы подвиги, которыми они могли бы гордиться. Но лично мне очень трудно гордиться тем, что я не совершал. И если я ещё с грехом пополам могу гордиться тем, что сделали мои бабушка с дедушкой, то мне очень трудно гордиться тем, что сделали люди, которых я никогда не знал и которых никогда не понимал. Не говоря уже о том, что жизненные ценности даже поколения моих родителей мне, как любому человеку, не во всём понятны. Нет ничего удивительного в том, что этот 14летний паренёк Дню Победы предпочитает победу любимой баскетбольной команды, за которую он с дрожью в сердце болел несколько часов. Кроме того, это естественно, и было бы странно, если бы он больше радовался дню взятия Бастилии, или годовщине победы над войсками Наполеона, ведь он к этим событиям не имеет никакого отношения. Он хочет гордиться чем-то тут и теперь, а не продолжать смаковать победу середины прошлого века, взятую руками людей, которых он не знает и знать не может. Он критичен к этой победе, какими не могли быть предыдущие поколения, потому как при их жизни эту победу канонизировали и идеализировали, сделав тем самым любую её критику аморальной. Но я почему-то не сомневаюсь, что если только он совершит что-то, чем сможет гордиться, то он не забудет дату своего подвига, и я почему-то бы больше хотел, чтобы он закончил эту войну, а не победил её.

По дороге домой в такси я молчал. Около меня сидел человек, который судя по всему ровесник моего отца. Он смотрел на пустынный город в день, который с 1945го года объявлен официальным праздником, и лицо у него было уставшее и расслабленное, как будто он победил войну.

Boris Abramov.